На главную
 
 
18. А.Н. Кусковский.

Отъезд Трахтенберга режиссерский кризис не вызвал. Его сменил опытный режиссер и, одновременно проникновенный актер, Андрей Николаевич Кусковский, о котором я говорил выше, как о постановщике гимназического спектакля 'Свадьба' Чехова.
Деликатный и тактичный в обращении с людьми Кусковский знал подход к каждому, независимо от того, был это актер, художник, осветитель или рабочий сцены. Любо дорого было смотреть, как под его опытным руководством со скрупулезной точностью, спокойно, без всякого шума и излишней суеты переставлялась и обстанавливалась сцена. Каждый знал свое место и назначение, без режиссерских окриков трудился на отведенном ему участке сценической площадки.
Репетиционные занятия с актерами имели форму дружеских полезных бесед. Кусковский никогда не довлел над актером и стремился к тому. Чтобы тот сам доходил до понимания сценического образа и пытался собственными усилиями и средствами постичь тайну перевоплощения.
Кусковскому было как и что показать, потому что он сам, как отличный и многообразный актер, знал секреты игры и мог многому научить. По своему сценическому амплуа он назывался комик, но, тем не менее, мог играть характерные и даже драматические роли. В его богатом, разнообразном репертуаре значились роли классические, героические, бытовые: Шмага (Без вины виноватые), Городничий (Ревизор), Робинзон (Бесприданница), Фамусов (Горе от ума), Тарас (Тарас Бульба), Лука (На дне), Расплюев (Свадьба Кречинского), Счастливцев (Лес), Наполеон (Мадам Сен - Жен) и другие.
- Украшением большого, много актового спектакля, - говорил Андрей Николаевич, - является не только динамическая, проникновенная игра ведущих актеров, но и участников небольших эпизодов, без которых не обходится ни один постановочный спектакль. Играть роль без слов не так-то просто. Текст всегда может выручить актера, а вот когда сценический образ нужно создавать при помощи мимики, движения, жеста, то требуются качества сложные и порой непостижимые для только что подвизающихся на сцене, - усвоение сценической задачи, осмысливание создаваемого образа, быть как бы обрамлением спектакля.
За годы театральной деятельности я встречался и работал со многими режиссерами, но ни один из них не мог так блистательно готовить массовку, заниматься со статистами столь блистательно, как Кусковский. Глядя со стороны, как под его руководством жил на сцене народ, приходилось только удивляться, откуда у Кусковского бралось так много терпения и настойчивости. Он способен был без конца повторять одни и те же сцены, пока не добивался желаемых результатов. Кончалась общая репетиция, актеры расходились по домам. Статисты же оставались в театре и с ними проводились отдельные занятия. После изнурительной общей репетиции, продолжавшейся, как минимум, часа три, Кусковский, не взирая на усталость, с необычайной бодростью весь отдавал себя молодежи, учил её как следует ходить по сцене, добивался четкости и оправданности движения рук, туловища, головы. В поисках лучших методов занятий, Кусковский обращался к этюдам. Отставив репетицию, он заставлял статистов переходить из одного состояния в другое, то медленно, то быстро передвигаясь по сцене, попеременно обнаруживать на лице, в походке и движении радость, скорбь, возбуждение, апатию, необузданное веселье и безутешное горе.
- Милочка, ну куда ты ринулся, - бывало, мягко улыбаясь, спрашивал он у оробевшего, растерявшегося статиста, который, потеряв ориентацию, начинал метаться по сцене, сбивая с толку своих партнеров, - неужели ты не понимаешь русского языка?
Бывали случаи, когда Кусковский начинал нервничать, если убеждался в бесполезности вразумительных доводов. Тогда он слегка повышал голос, но не выходил из рамок дозволенного:
- Какой же ты, милочка, между нами говоря, олух царя небесного! Тебе хоть кол на голове чеши, а ты все никак не можешь уяснить, что от тебя требуется:
Иной раз, в пылу раздражения, у него с уст срывалось крепкое словцо, но оно произносилось с излюбленным 'милочка' мягко и так тихо, что можно было только догадываться о произнесенном эпитете:
Как актер Кусковский в драматических ролях мог потрясать сердца зрителей, что иллюстрируется таким примером.
В театре шла пьеса 'Вишневый сад' Чехова. Кусковский играл роль старика Фирса. Последний акт. Пустая сцена настораживает зрителя, особенно, когда тишину нарушают звуки молотка, заколачивающего двери, стук топора рубящего вишни и звуки падающих деревьев.
Входит всеми забытый, одинокий и больной Фирс. Он с трудом передвигает ноги. Тень смерти нависла над его седой головой.
- Уехали: Про меня забыли: Ничего: Я здесь посижу:
Зал жадно ловит каждое слово, произносимое с потрясающей правдой актером.
- Жизнь-то прошла, словно я и не жил. Я полежу: Cилушки-то у тебя нету: Ничего не осталось, ничего:
По натуре глубокий лирик, Кусковский прекрасно понимал и любил Чехова, напоминал молодежи, что называться русским актером может только тот, кто ощущает Чехова своим сердцем. В нежных, пастельных тонах играл артист и других героев пьес Чехова: Телегина - Вафлю в пьесе 'Дядя Ваня', Чебутыкина в 'Трех сестрах', дьячка в 'Хирургии', актера в пьесе 'Трагик - поневоле'.
Позднее, когда в Нарвском русском театре открылся опереточный сезон, Кусковский нашел себе применение в оперетте, взявшись за исполнение ролей буффонадных комиков. Яркими красками засверкали на сцене образы: князя Воляпюка в 'Сильве', Имана в 'Гейше', Калхаса в опере 'Прекрасная Елена'. В свой бенефис Кусковский поставил оперу 'Корневильские колокола', в которой играл драматическую роль Гаспара.
Отъезд Кусковского в Таллин, где он в антрепризе Проникова стал играть в Таллинском русском театре, глубоко опечалил нарвских театралов и, в особенности, когда все узнали, что он серьезно заболел и находится в психиатрической больнице в Зеевальде.
Началось это в августе 1929 года. Актеры обратили внимание на некоторые странности, которые стали происходить с Кусковским во время репетиций, а иногда и во время спектаклей. Он стал заговариваться, моментами был совершенно апатичен и инертен. Часто уединялся, избегал общения с товарищами по сцене. Вел себя неадекватно, то резко реагируя на внешние раздражители, то вообще не отзываясь на обращения в свой адрес. Когда это стало сказываться и на сценической деятельности актера, пришлось Кусковского направить на лечение в больницу.
Группа артистов, посетила Кусковского в психиатрической больнице. Вот что рассказал один из них:
' Нас провели в чистый и светлый вестибюль больницы, где почти никого не было. Мы разместились вдоль стен и стали ждать, когда пригласят Кусковского. Он вышел из боковой двери, сильно изменившийся, с теми неуловимыми на первый взгляд жуткими искорками в глазах, какие обычно бывают только у психических больных. Одетый в потертый больничный халат неопределенного цвета, он сразу узнал нас, со всеми горячо расцеловался и, видимо, так расчувствовался, что прослезился. Вполне связно стал рассказывать про свою болезнь, уверяя, что она скоро пройдет и тут же добавил, что ему очень грустно в этих холодных и чужих стенах.
Помолчав немного, Кусковский встрепенулся, взор его просветлел, весь он как-то собрался и заговорил не без доли пафоса:
- Вы знаете, почему я попал сюда? Я попал в это дом потому, что с кафедры хотел сказать большую, содержательную проповедь: В этой проповеди я обязан был открыть людям настоящую правду, от которой все в жизни изменится, осветится нездешним, особенным сиянием:
Потом Андрей Николаевич стал нам читать собственные стихи. Они отличались глубокой лиричностью, печалью. В каждой строке сквозила невысказанная боль. Сами стихотворения грешили многими недочетами, рифмы отсутствовали. Но мы не обращали на это внимание, нас интересовало другое - не найдем ли мы в содержании стихов ответ на то, что беспокоит и волнует артиста. К сожалению, ответа мы не нашли. Очень затруднительно было выявить смысл стихов автора, голова которого была наполнена каким-то сумбуром. Мы внимательно слушали стихи, делая вид, что они нас заинтересовали и одобрительно кивали головами.
Потом настало время уходить. С тяжелым, гнетущим чувством покидали мы мрачное здание больницы, не имея представления, выйдет ли когда-нибудь отсюда наш дорогой товарищ. Возвращались молча, каждый со своими мыслями и вопросами, почему так сложилась судьба Кусковского, что явилось причиной психологического расстройства. Волновало еще одно серьезное обстоятельство. Нужно было что-то предпринимать, чтобы не погибла семья Кусковского - жена с двумя маленькими детьми - оставшимися без средств к существованию'.
Весть о нахождении Кусковского в психиатрической больнице и бедственном положении его семьи пришла в Нарву. Газета 'Нарвский листок' сразу же откликнулась передовой статьей, в которой, отмечая заслуги артиста в процветании театра в Нарве, обращалась ко всем поклонникам его таланта и вообще добрым, отзывчивым людям жертвовать в пользу его семьи.
Этот призыв нашел живейший отклик в сердцах не только нарвитян. Пожертвования стали поступать из Таллина, Тарту и других мест.
Через год Андрей Николаевич выписался из больницы. Первым делом через печать он обратился с благодарственным письмом к тем, кто не забыл его и семью в тяжелую минуту жизни. Артист настолько окреп и чувствовал себя так хорошо, что смог вернуться на любимую сцену.
21 ноября 1939 года русская общественность Таллина отметила 35-летний юбилей сценической деятельности Андрея Николаевича Кусковского. Маститого актера чествовали актеры эстонских театров, благотворительные русские организации, в чьи фонды актер жертвовал свои гонорары, коллеги и друзья по искусству.
С присущим ему мастерством Кусковский в этот памятный вечер сыграл свою коронную роль Счастливцева (Аркашку) из второго действия пьесы Островского 'Лес' и блеснул замечательным исполнением роли генерала Ревунова - Караулова в пьесе Чехова 'Свадьба'.
Когда началась Вторая мировая война А.Н. Кусковский не пожелал оставаться в оккупации и эвакуировался вглубь Советского Союза. Скитания по незнакомым городам и военные лишения окончательно подорвали его шаткое здоровье. Вдали от семьи, которая осталась в Таллине, он умер в одиночестве.