На главную
 
 

7. А.Ф. Кони (1844-1927).

Дождливым, прохладным выдалось прибалтийское лето 1887 года. Малолюден молодой курорт Гунгербург. На окнах многих дач мелькают белые билетики, свидетельствующие, что дачи, отдельные комнаты с балконами свободны, сдаются внаём.
В светлом парке возле пруда сидит среднего возраста мужчина, внимательно наблюдающий за плавными движениями неслышно плывущих лебедей. Слышны голоса молодёжи, играющей неподалеку в теннис. Гуляют по аллеям немногочисленные дачники и почти каждый из них знает господина, здороваются с ним, приветливо приподнимая шляпу. Огромной популярностью пользуется имя судебного деятеля, учёного юриста Анатолия Фёдоровича Кони. Он безус, с аккуратно подстриженной бородкой героев Ибсена, держит в руках широкополую соломенную шляпу. Редкие волосы открывают высокий, широкий лоб.
Приезд в то лето в Гунгербург А.Ф. Кони вызвал сенсацию. Ещё бы, многие хорошо помнили процесс Веры Засулич, на котором он председательствовал.
Прогремевший на всю Россию выстрел в Петербургского генерал-губернатора Трепова был предвестником больших революционных событий. Стрелявшая в царского сатрапа Вера Засулич напомнила, что должно быть отмщение Трепову за его приказание высечь розгами в доме предварительного заключения политического заключённого Боголюбова только за то, что он не пожелал на прогулке в тюремном дворе снять перед ним шапку.
Проявив зрелость и твёрдость своих правовых убеждений, Кони не поддался давлению представителей высшей власти, требовавших только осуждения подсудимой.
В напутствии присяжным заседателям молодой юрист, которому тогда было 34 года, был предельно искренен и верен долгу честного судьи. 'Обсуждая основания для снисхождения, - сказал председательствующий А.Ф.Кони, - вы припомните раскрытую перед вами жизнь Засулич. Быть может её скорбная, скитальческая молодость объяснит вам ту накопившуюся в ней горечь, которая сделала её менее спокойной, более впечатлительной и более болезненной по отношению к окружающей жизни, и вы найдёте основания для снисхождения...'
Во втором томе своих сочинений (стр. 171-172) автор так описывает момент вынесения оправдательного вердикта Вере Засулич: '...Они (присяжные) вышли, с бледными лицами не глядя на подсудимую. Настала мёртвая тишина... Все притаили дыхание... Старшина дрожащей рукою подал мне лист... Против первого вопроса стояло крупным почерком: 'Нет, не виновата!'.
Далее Кони рассказывает, что произошло в зале заседания:
'Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: 'Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!' - всё слилось в один треск, стон и вопль. Многие крестились. В верхнем, более демократическом отделении для публики обнимались. Даже в местах за судьями усерднейшим образом хлопали. Один особенно усердствовал над самым моим ухом. Я оглянулся. Помощник генерал - фельдцейхмейстера граф Баранцов, раскрасневшийся седой толстяк с азартом бил в ладоши. Встретив мой взгляд, он остановился, сконфуженно улыбнулся, но едва я отвернулся, снова принялся хлопать...'
В Гунгербурге Кони чувствовал себя неважно. Всё ещё сказывалось сильное нервное потрясение после процесса, хотя прошло уже около десяти лет. Реакционная печать продолжала травить передового судебного деятеля. Кони уединялся в лесу, его часто можно было видеть в одиночестве сидящим на берегу моря.
В письме из Гунгербурга 11 июля 1887г. Кони писал публицисту-историку Петербургского университета Стасюлевичу:
'Добрейший Михаил Матвеевич! Просидев целую неделю у моря и 'прождав погоды' в самом прямом смысле, берусь писать вам, чтобы во-первых: напомнить о себе, во-вторых: спросить: куда вы едете и куда вам надо писать?'. Далее Кони описывает окружающее его общество: 'Что до меня, то я чувствую себя неважно, чему, быть может, способствуют разные скучные фигуры, с которыми приходиться встречаться. Снова разное бабьё, вроде редакции 'Северного вестника', состоящей из каких-то старых дев, страдающих зудом литературных сплетен'.
В другом письме из Гунгербурга 1 августа 1887 года, адресованного редактору 'Русская школа' Я.Г. Гуревичу, Кони пишет: 'Главное событие моей летней жизни - всё-таки постоянное нездоровье, которое мешает мне набраться сил и работать... Представьте, я даже купаться всё время не мог...'. Заканчивая письмо, Кони не мог умолчать про капризы прибалтийского лета и просит Гуревича: '...Надеюсь, что вы привезёте вместо вашей дождевой шторки хороший зонтик!'.
При Советской власти Анатолий Фёдорович, даже будучи тяжело больным, с трудом передвигаясь с помощью палки, постоянно читал лекции в Ленинграде, в рабочих клубах, библиотеках, был желанным, любимым лектором студентов Ленинградского университета. Умер Кони в возрасте 83 лет в 1927 году в Ленинграде.


Ясно слышу я, что говорит хвоя.
(строки о Случевском)

За густой зеленью тенистого сада на Губернаторской улице схоронилась бревенчатая дача с большими окнами, украшенными затейливыми наличниками. При входе в сад над калиткой сделанная полукругом из выпиленных деревянных букв вывеска - 'Уголок Случевского'. Дом этот был выстроен в 1896 году на участке, купленном у нарвского архитектора Судгофа.
Имя поэта Константина Константиновича Случевского (1837-1904 гг.) хорошо знакомо любителям поэзии. Он не был случайным гостем Гунгербурга, жил здесь постоянно зимой и летом, много писал, благо обстановка создавала благоприятные условия для творческой работы.

Здесь счастлив я, здесь я свободен, -
Свободен тем, что жизнь прошла,
Что ни к чему теперь не годен,
Что полуслеп, что эта мгла
Своим могуществом жестоким
Меня не в силах сокрушить,
Что светом внутренним, глубоким
Могу я сам себе светить...

Из сада открывался чудесный вид на окрестности Гунгербурга. Поэту виден был берег моря, широководная Нарова, низкие берега Россони, где он уединялся с удочкой на рыбалке. На этой небольшой речке Случевский проводил за беседой время со своими друзьями, которые с удовольствием на лоне природы удалялись от шумного общества.
Случевский так описывает красоту и прелесть своего 'Уголка':

Мой сад оградой обнесён.
В моём дому живут не споря
Сад, весь в лазури обращён
К лицу двух рек и лику моря.
Припаи льда всё море обрамляют.
Вдали видны буран и толчея,
Но громы их ко мне не долетают
И ясно слышу я, что говорит хвоя.
Здесь из бревенчатого сруба,
В песках и соснах 'Уголка',
Где мирно так шумит Нарова,
Задача честным быть легка...

Константин Константинович Случевский родился в Петербурге в 1837 году. Получив военное образование и закончив академию генерального штаба, он едет за границу, изучает философские науки в Париже, Берлине и в Гейдельберге получает учёную степень доктора философских наук. Последователь идеалистической философии Шопенгауэра, поэт прибывает в мрачных раздумьях о беспросветных путях человечества. В его произведениях отчётливо слышаться настроения глубокого неизбежного отчаяния поэта-формалиста:

Кто вам сказал, что ровно половина
Земли вертящейся объята светлым днём?!
Нет! Полон дом земли, в котором бьёмся мы
Духовной полночью, смущающей умы.

Пессимизм поэта, звучавший во многих его стихах, делал его нелюдимым, одиноким, подозрительным, уходившим от окружающей среды, вращавшимся в ограниченном кругу одинаково мысливших с ним людей.
В возрасте 64 лет в 1881 году Случевский писал:

Да, я устал, и сердце стеснено!
О, если б кончить как-нибудь скорее!
И так меня мучительно гнетут
И мыслей чад и жажда снов прошедших
И одиночество... Спроси у сумасшедших,
Спроси у них, - они меня поймут...

О творчестве Случевского правдиво сказал сам поэт в небольшом стихотворении из сборника 'Песни из Уголка':

Мой стих - он не лишён значенья.
Те люди, что теперь живут,
Себе родные отраженья
Увидят в нём, когда прочтут.
Да, в этих очерках правдивых не скрыто мною ничего!
Черты в них - больше некрасивых,
А краски - серых большинство.


--------------------------------------------''-------------------------------------------------------

В марте 1969 года в адрес нарвского городского музея пришло датированное 26 февраля того же года письмо из Лондона от 78 летней дочери поэта Константина Константиновича Случевского - Александры Константиновны Случевской - Коростовец, постоянно проживающей в Англии.
Её беспокоит судьба могилы отца, похороненного на Литературных мостках закрытого в настоящее время для захоронения кладбища Новодевичьего монастыря в Ленинграде. Она просит директора музея оказать содействие в перезахоронении праха поэта из Ленинграда на кладбище в Усть-Нарву и возбудить ходатайство перед Нарвским Исполкомом о присвоении одному из парков в Усть-Нарве имени Константина Константиновича Случевского.
В своём письме Александра Константиновна делится интересными воспоминаниями о тех, кто бывал в гостях в 'Уголке' Случевского. Она хорошо помнит известного оперного режиссера и певца, чеха по происхождению, Иосефа Палечека, который в 1869 году в составе итальянской оперы выступал в Москве, а позднее являлся солистом и режиссером Мариинского театра в Петербурге, одновременно состоя профессором оперного класса Петербургской консерватории. Тепло вспоминает о проживавшей на Выгонной улице поэтессы Мирры Лохвицкой (Мария Александровна Лохвицкая, по мужу Жибер), сестрой писательницы Тэффи.
В отпуск к родителям в Гунгербург приезжал сын, молодой лейтенант морской службы Константин Случевский, тоже поэт, подписывавшийся под своими произведениями 'лейтенант С'

Как пилигрим у ручейка
В пустыне пламенной и знойной
Среди бесплодного песка,
И я дорогой беспокойной
Вздохнул в пределах 'Уголка'.

У молодого Случевского, как пишет Александра Константиновна, был трогательный юношеский роман с гостившей в Меррикюле дочерью писателя Фёдора Михайловича Достоевского - Любовью Фёдоровной.
Вместе с отцом Александра Константиновна часто бывала в Меррикюле в гостях у поэта Бальмонта.